Полная версия сайта Мобильная версия сайта

Любовь не из учебника. Дорогая Оля...

«Она была его компасом, звездой, его силой. А вот все остальные были его слабостями».

Если честно, я не знаю, кто именно сказал так об Ольге Фрейденберг — интернет молчит, а фраза помнится вот уже несколько десятилетий. Многим женщинам удается быть слабостью сильного мужчины. Немногим удается быть его силой.

velvet_1.jpgОльга Фрейденберг

Их роман начался в 1910-м, когда им обоим — и Ольге, и Борису — было по двадцать. Закончился… Впрочем, он не закончился. В привычном смысле — конечно, да, что-то случилось, и любовные письма стали дружескими.

Последнее его письмо она прочитала перед смертью, а он, может, оттого и умер, что не было уже рядом с ним той силы, которая хранила его всю жизнь.

velvet__2.jpg

Влюбиться им было довольно просто: они были двоюродными братом и сестрой. Никаких препятствий к встречам, родственные поездки друг к другу, полное благорасположение родителей.

velvet_4.jpgАнна Пастернак-Фрейденберг, Михаил Фрейденберг, родители Ольги

Да и родители — люди очень широких взглядов, очень интересной жизни. Его отец — знаменитый и очень талантливый художник, ее отец — выдающийся инженер, изобретатель буквоотливочной машины и автоматического телефона.

И они оба — золотая молодежь, практически богема, Борис Пастернак и Ольга Фрейденберг.

velvet__6.jpgБорис Пастернак и Ольга Фрейденберг (первые справа в верхнем ряду). Оболенское.

Да, богема. Почти. Если бы оба не были евреями. Пастернак, например, в гимназию поступил только со второго раза, потому что не проходил по процентной норме для учеников еврейской национальности. А Фрейденберг по той же процентной норме не могла учиться на Высших женских курсах.

Сейчас это кажется дикостью: великий поэт и выдающийся филолог, оба — навеки в золотых списках мировой культуры, а вот надо же — процентная норма. В общем-то, эти первые испытания, ощущение собственной неполноценности, изгнанности, а от того — какой-то тяжелой, драматической избранности и остались с ними на всю жизнь.

Она умирала отлученной от науки, одинокой, безработной, многократно оплеванной критиками и блюстителями научного единообразия, он — затравленным до невозможности лауреатом Нобелевской премии.

Кстати, никто тогда не знал об их романе — о прекрасной платонической истории Пастернака и Цветаевой уже знали, о Зинаиде Нейгауз и Ольге Ильинской, конечно же, тоже, а вот об Ольге Фрейденберг — нет. 

Его письма к ней были обнаружены совершенно случайно в 1973 году в сундуке с ее рукописями — издавать Фрейденберг тогда было немыслимо, рукописями ее никто особенно не интересовался. И только Нина Брагинская, подвижница от филологии, неустанно и отчаянно пробивала лед забвения вокруг имени одной из самых талантливых из русских филологов. 

velvet__7.jpg

velvet__8.jpg

В 1981 году переписка Фрейденберг и Пастернака была издана сначала за границей, спустя десять лет — и в России. Вот ее начало:

Пастернак — Фрейденберг

Москва <1.III.1910>

Ты понимаешь, конечно, что я пишу из химико-бактериологической лаборатории, куда меня отвезли после приступа баязетовой болезни. Я корчился на перроне, в судороге произнося твое нежное, дорогое имя. Потом я лихорадочно влез на дебаркадер. За мною полез жандарм и сказал, что уже 12 часов. Я посмотрел на часы. Публика рыдала. Дамы смачивали мои раны майским бальзамом. Кондуктор хотел меня усыновить.

Как глупо! В таком состоянии, и тратить 8 копеек! Нет, серьезно, мне грустно. Так вот, я приветствую тебя! С приездом! Здесь стоит старушка, она готова меня убить — я у ней взял карандаш. У меня на это ведь есть перронный билет! Дорогая Оля, ты может быть думаешь, что за этим кривляньем — Мясницкая, 21 [9] и спокойная комната после ужина? Quelle idée? [10] когда эта открытка — замаскированная погоня за тобой, и все это на вокзале!

Фрейденберг — Пастернаку

СПб., 2.III.1910

Боря, я не сомневалась, что ты с вокзала попадешь прямо в химико-бактериологическую лабораторию: ты так глазами пожирал курсисток, что твой желудок неминуемо должен был «решительно запротестовать»…

Сегодня началась пытка: надо передавать свои впечатления. Стараюсь издавать дикие звуки или просто мычать. Но в мою невменяемость никто не верит, даже после того как я клятвенно уверяю, что провела пять дней под одной кровлей с тобой… Находятся даже люди — и это не выдумка — которые… что бы ты думал?.. верят в твою нормальность! Когда у меня спрашивают: «А как вам понравилась Третьяковская галерея?» — я отвечаю кратко: «Я была там с Борей»…

Фрейденберг — Пастернаку

СПб. 10/III — 10

Боря, спасибо за «Нильса», [14] я его прочла. Ничего о нем не скажу — это очень долго; интересная повесть, интересная психологически. Меня раздражало только настроение автора, которое он все время навязывает читателю; это утомительно и нудно. Знаю, почему ты мне дал читать эту повесть, и чем она тебе нравится… Жаль, что поговорить нельзя; писать, повторяю, долго.

Мне нравится, что ты мне не ответил — серьезно: это указывает на искренность. Ибо «отвечать» на письмо так же глупо и неестественно, как и на посещение. Если я захочу тебе писать, меня не смутит твое сосредоточенное молчание…

Ольга.

Пастернак — Фрейденберг

< Талон почтового перевода 55 руб.>
<Москва. 8.VI.1910>

Дорогая Оля!

Так как этот клочок картона уже без моей приписки стоит 55 р., то мне остается прибавить очень мало. Это деньги за рояль, и они тонут в маминой благодарности. [15] И я буду стоять в почтамте в длиннейшей очереди перед «приемом переводов» и, честное слово, не буду проклинать тебя.

Помнишь, в этом году был снег, ах, как это давно было; я еще тогда получил от тебя два письма, одно за другим. Зимой, а потом весной я порывался писать тебе, но когда попадал на тему

1) о Нильсе,

2) о том, что мне нужно и можно заниматься философией, [16] то страницы застилали горизонт и мне делалось тоскливо.

Дорогая Оля, я тебе напишу еще. Очень целую всех.

Лето Пастернаки проводили на берегу Балтийского моря в живописном Меррекюле.

Пастернак — Фрейденберг

Меррекюль, 7. VII. 1910

Дорогая Оля!

Я не могу писать. Идут целые стопы объяснений; их нельзя довести до конца. Все это так громоздко. И три письма последовательно друг за другом пошли к черту. Цель их была — возвести в куб и без того красноречивый многочлен доводов в пользу твоего приезда сюда.

Дорогая Оля, ради Бога приезжай сюда и поскорее. Тебя, наверное, рассердило мое зимнее безмолвие и вообще ты предубеждена против таких самоочевидных и простых максим, как, например, необходимость твоего присутствия здесь. Что мне делать?

Два слова о зимнем безмолвии: тогда тоже письма шли к черту; и это были большие письма, о Мопассане и Нильсе и о тебе, и этих писем было три. (Это у меня предельная цифра.) Это совсем не интересно. Только я не молчал. И если можешь, не сердись. Мне так хочется видеть тебя, что боюсь сказать. Я сюда приехал на две недели. Три-четыре дня я уже здесь. Мне немного осталось. Знаешь, что мне представляется? Большие, только здесь возможные, интересные прогулки с тобой; я нарочно прикусываю сейчас же «язычок». Но поверь мне, Оля, что все это может быть восхитительным. Скорее, скорее, завтра выезжай.

И не собирайся. Ради Бога завтра же! Я тебя тогда расспрошу о том, почему у тебя на подозрении философия. Я тебя хочу о многом спросить. Обними тетю Асю. [18] Я хочу ей ответить на днях. Я почти обижен. Все-таки это издевательство. «И ты, Брат, тоже?! ты тоже в заговоре и улыбаешься?»

Да! Конечно, это не почтовая бумага. Слава тебе, Господи. Ведь я тоже не слепой и вижу. Но это и не та, которой ты, может быть, готова окрестить ее. Упаси Боже.

Ее назначение если и не литература, то и не музыка. Просто это оберточная бумага в столетний юбилей Магницкого. Дело в том, что стопку с Меркурием [19] охраняет сейчас родительский храп. Ну и сейчас еще раз, последний раз серьезно и с нажимом: Оля, дорогая, приезжай. Умоляю!

Фрейденберг — Пастернаку

СПб., 12.VII.1910

Боря, у меня прошел период «острого помешательства» — и я снова хочу вас видеть, с вами говорить, к вам ехать. Остался, правда, горький осадок в виде воспоминаний о моей открытке — такой скверной после твоего хорошего письма.

Я могла, конечно, выдумать какую-нибудь причину своего нежелания ехать или совсем его замаскировать; но неправда меня шокирует, а особенно в отношении к тебе. Мне казалось, что ты не станешь «обижаться» и вообще приложишь совсем другую мерку ко мне. Подумай: что стоит вся философия и все твое «я» со всеми порываньями — etc., etc., если… тебе нельзя написать правды, самой малой?

Пастернак — Фрейденберг

Москва <23.VII.1910>

Что сказать мне тебе, родная Оля? И разве письмо, которое я посылаю тебе с этим — единственное письмо? И почему оно лучше других, — из которых ты должна была узнать, что на всех станциях я подбегал к тому последнему wagon-lit, который стоял твоим сновидением, помнишь, ты сказала, — он будет сниться мне сегодня.

И знаешь, он ни разу не попал на платформу, и всегда нужно было выйти из-под навеса; там кончался асфальт, и стояли твои героические бочки, и был кусочек выщипанной черной травы, она гербом лежала на песке; все линии вагона были зарыты в какую-то оседлую, невокзальную ночь, этот вагон был оторван, принадлежал твоему сновидению, стоял и снился тебе; на пятиминутных остановках никогда не стоят за поездом и водокачкой, там, где на человеческий рост от шпал вагонные дверцы. Вот отчего я как-то не относился к этой ночи — перегону…

velvet__9.jpg

Это — отрывки. Сами письма же бывали как поэмы, на пять-шесть страниц. Иногда это какая-то только двоим понятная болтовня, иногда — высокая художественная проза. Оба прекрасно писали, оба знали цену слову.

Пастернак много хлопотал о дорогой Оле и тогда, когда был влюблен, и потом, когда отдал свою жизнь в распоряжение своим слабостям. Оля о Пастернаке не хлопотала — была не при чинах, не при положении, не при славе. Она вообще тяжело жила. Но она действительно была его силой — и потому, что никогда не переставала любить, и потому, что только она одна, наверное, могла сказать ему те слова, которые были ему нужны.

У Пастернака такая Оля была, а вот у нее — не было. Ольга Фрейденберг своими собственными слабостями так и не обзавелась. До войны — наука, потом — блокада, отчаянная борьба за жизнь свою и матери, после — уже без мамы. Да и без науки, совсем одна в квартире на Екатерининском канале в Ленинграде.

«Говорила я тебе или нет, что значит то странное счастье, которое испытывает человек, «состоящий (буквально!) в родстве» с искусством? Это отбрасывает его в сторону и к ногам, как тень….

Я любила тебя больше всех на свете, и не было тех слов, которыми я умела бы передать, как двуединен ты мне… ты, выразивший и всегда выражавший то мое, что называется человеческой жизнью».

velvet__10.jpg

Как они оба прорывались к своему таланту и своему призванию?

Пастернак, вынужденный бесчисленно много переводить ради заработка — ничего, кроме как работать со словом, он не умел, а писать искренно свое, непереводное, можно было только урывками, бесплатно и в стол, потому что печатать это никто не стал бы.

Фрейденберг, выброшенная из науки за слишком свободный подход к марксистской теории — писать она, между прочим, никогда не переставала, пусть и в стол, пусть и ни для кого (даже в блокадном Ленинграде, умирая от цинги, она создает лекции по введению в античный фольклор и обобщает философию культуры в книге «Образ и понятие»). Надежд на публикацию никаких, надежд на учеников — тоже.

«Я доживаю дни. У меня нет ни цели, ни желаний, ни интересов. Жизнь в моих глазах поругана и оскорблена. Я пережила все, что мне дала эпоха: нравственные пытки, истощение заживо. Я прошла через все гадкое, — довольно. Дух угас. Он погиб не в борьбе с природой или препятствиями. Его уничтожило разочарование. Он не вынес самого ужасного, что есть на земле — человеческого унижения и ничтожества.

Я видела биологию в глаза. Я жила при Сталине. Таких двух ужасов человек пережить не может… Мою жизнь вырвало с корнем».

olga_freydenberg_3.jpg

Книга Ольги Фрейденберг «Образ и понятие», которая была напечатана через 22 года после смерти автора все той же Ниной Брагинской, открывается таким эпиграфом:

«20.III.1954. Приходится начинать все с того же. С тюремных условий, в которых писалась эта работа. У меня нет права на научную книгу, а потому я писала на память. От научной мысли я изолирована. Ученики и друзья от меня отвернулись, аудитория отнята. В этих условиях я решила синтезировать свой 37-летний исследовательский опыт, чтобы на этом заглохнуть. Прохожий! Помолись над этой работой за науку».

Как она умудрялась при этом быть силой великого поэта? Большие и сильные люди жили в те времена на земле. Другие бы просто не выжили. 

Заметили ошибку? Выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl+Enter. Благодарим за помощь!
VELVET: Анна Северинец

Комментарии

Всего комментариев (2) Последнее сообщение
Lira аватар

Спасибо большое, Анна! Всегда с удовольствием читаю вас)

Dinka аватар

бедные, бедные люди.  сколько унижений и моральных и физических. Только недавно обратила внимание на дату выбитую на фронтоне здания, где я снимаю офис. 1938г. Вот,думаю,кто-то построил здание "доходное" как тогда .наверное говорили. хотя тогда здесь говорили по польски и это звучало по другому. А через год пришли, хозяевам пинка дали и жизнь круто поскакала по другим ухабам.

#
Система Orphus