Полная версия сайта Мобильная версия сайта

Увижу все так же, как видел Дубовка

На нашей земле время стирает следы человеческой жизни особенно быстро.

Я помню это страшное и необыкновенное чувство: когда деревянный ящик, пусть себе и самый располированный, с телом дорогого тебе человека — очень дорогого, нежно любимого, такого живого и теплого в каждом воспоминании — опускают в желтый песок свежей могилы, как быстро — стремительно! — закапывают, и вот ты стоишь, тополиный пух летит, солнце поджаривает нос, комарик привычно звенит над ухом, а целого человека, космоса, Вселенной — уже нет.

Возвращаешься с кладбища в дом, который вчера еще был его домом, домом болеющего, домом умирающего, но домом явно принадлежащим ему, тому самому, кого только что так безнадежно не стало — а дом уже чужой.

Другие люди по-хозяйски открывают ящики кухонного стола, чтобы подать гостям кутью и вино, другие люди цепким глазом проходятся по подоконникам и сервантам — хочется ведь что-то взять на память, другие люди передвигают стулья и столы так, как нынешним хозяевам будет удобно.

Материальные свидетельства родной и такой понятной тебе жизни исчезают прямо на глазах: вот взбили подушку, на которой еще оставалась вмятинка головы, вот вынесли в сарай старенький матрас, пролежанный за годы так удобно и так единственно возможно, вот уже и тряпка под ногами — бывший халат.

А ты его помнишь, этот халат, лет десять назад именно в этом халатике встречало тебя самое счастливое деревенское лето твоей жизни…


Очень быстро от человека на земле не остается почти ничего материального. На нашей земле — особенно быстро.

Беларусь — страна болот. Как в черную трясину утягивает памятники старины, вещи, дома, мемориальные доски, взгляд — и нету, и над едва заметным страшным колыханием уже затягивается изумрудная травка.

А уж если прошло сто лет….

Вот поляна. На ней пока растет только трава — и только по контурам бывшего забора круглятся кусты и скромно поднимаются невысокие деревья.

velvet____1.jpg

Здесь 115 лет назад стояла крепкая хата, жили в ней хорошие люди, рождались в ней красивые дети, и один из них — будущий поэт, а второй — тот, кто предаст этого поэта, и третий — тот, кто его похоронит.

Если б знать, кто вместе с тобой грызет теплую корку свежего хлеба, если б знать, чем все обернется.

Первый раз эту хату сожгли немцы в сорок третьем — кто-то из Огородников ушел в партизаны, и все Огородники предали огню.

Отстроились — и даже однажды обзавелись мемориальной доской, мол, здесь родился великий поэт. Второй раз хата исчезла уже в две тысячи пятом — продали на сарай и увезли в ближайший город.

Деревня умирает, замещается дачным поселком, кому нужен полувековой сруб... 

Может быть, остались теми же леса и поля за огородами? Вот сейчас я выйду за деревню — и увижу все точно так же, как видел поэт.

velvet____2.jpg

Но нет — раньше здесь были ставочки и озерца, а то и болотца, качался хмызняк и чирикали всякие болотные птички, а потом пришли мелиораторы — и сделали, конечно, красиво, но — не так.

А вот церковь.

velvet____3.jpg

Она, кстати, точно та же — постройки 1871 года, типовой, что называется, проект, по бывшей Российской империи немало таких церквей, у нас их строили после восстания 1864 года — та самая «русская церковь», которая вместе с «русской школой» должна была доделать то, что не доделал когда-то «русский штык», по меткому выражению графа Муравьева.

В эту церковь наш поэт обязательно ходил в праздники — без особенного, надо сказать, благоговения.

И здесь, у церкви — неожиданная встреча.

Этим дубам, я думаю, гораздо больше ста лет. Они были еще молоденькими дубочками, и от них хорошо было оторвать гибкую веточку и отмахиваться от мух, которые тоже ничуть не изменились.

velvet____4.jpg

velvet____5.jpg

А этому клену меньше — но он точно такой же, я думаю, потому что клены не меняются так быстро, как деревни и люди.

velvet____6.jpg

Все потом будут удивляться — откуда у этого поэта столько кленов в стихах? Прямо канадец какой-то, а не беларус, все клены да клены.

А вот они откуда, эти клены — из Манькович, куда ходил в школу, куда бегал на рыбалку, куда родители в праздники водили к службе — чистенького, нарядного, в скрипучих ботинках, которые вообще непонятно зачем нормальному мальчишке на ноги напяливать.

А вот еще козы — думаю, они были здесь точно такими же и 115 лет назад.

velvet____7.jpg

А так сами Маньковичи сегодня напоминают деревню-призрак.

Я бы даже сказала — страну-призрак: ни людей, ни машин, ни звуков, вот, разве что, странные жители какой-то фантасмагорической сказки. 

velvet____8.jpgШкола, в которую наш поэт пешком ходил семь лет из Огородников, давно разрушилась, на ее месте построена, как всегда, дача, вокруг нее большой забор, и если ты хочешь пройтись той же дорожкой, что и поэт, то не особенно выйдет.

Зато можно выйти за околицу — там никаких мелиораторов, тот же луг, те же кузнечики, та же колючая травичка, нагретая солнцем — и распаханный кусочек под картошку.

Спорим, он тоже был таким же?

velvet____9.jpg

Или вот дом. Вряд ли ему сто лет, но выглядит как-то древне.

velvet____10.jpg

И вдруг в маленькой деревушке с красивым названием Юньки — то, что мы ищем. Т

о самое утраченное, над чем, казалось, уже совсем затянулась зеленая ряска.

Ан нет. Малюсенькая школа, наследница школы из Манькович, малюсенький кабинет — здесь занимается второй класс — и в нем музейчик.  

velvet____11.jpg

velvet____13.jpg

velvet_____12.jpg

Настоящий, хоть и маленький, музей: с витринами, экспонатами, и не какими-то там ксерокопиями, а оригиналами.

Где-то там, далеко, эти экспонаты стоили бы огромных миллионов, и за ними шла бы охота столичных музейщиков и аукционистов, но у нас, слава богу, они могут вот так вот запросто храниться в кабинете, в котором занимается второй класс.

velvet____14.jpg

Чтобы мы могли отснять экспонаты, для нас снимают стекло, убирают витрины, я прошу разрешения дотронутся до писем – и мне разрешают, чего никогда и ни за что не делают столичные музейщики.

Я беру в руки эти листы, авторучку, галстук — все это, я точно знаю, хранит в себе того самого человека, который это писал, носил в нагрудном кармане.

Учительницы, которые встретили нас в школе, торопятся — у них печальный повод, у коллеги умерла мать, и им нужно на похороны, но они терпеливо ждут, пока мы отснимемся и запишем на диктофон все, что осталось в чужой памяти от того далекого, давно ушедшего человека.

Рассказывают, что сами знают, показывают снимки — вот их ученики читают стихи великого земляка, а вот – дипломы за победу в конкурсе чтецов.

Поэта здесь много, его здесь помнят и любят очень по-свойски, как умеют учителя маленьких школ любить каждого из немногочисленных выпускников.

Мы возвращаемся в Минск — поэт никогда не ездил этой дорогой. После Манькович был Полоцк, потом Невель, потом Москва, в Минск он, уже известный белорусский поэт, классик, приехал только в двадцать четвертом по железной дороге. В его поэме «Круги» я неожиданно встретила:

Смалявічы вось прагрукаталі,
А Калодзішчы ўжо на чарзе…

Мои Смолевичи и тогда уже постукивали за окнами скорых поездов — тот, кто ездил в Минск из Москвы, знает это дорожное нетерпение, спасаемое двумя точками в пространстве: вот Смолевичи, вот Колодищи — и вот Минск.

Смолевичи давно уже не те, что стучали за окнами поездов лихих двадцатых. Старый вокзал, тот, который видел поэт, буквально в прошлом году кардинально перестроили  для новых поездов на аэропорт.

Все исчезает, уходит, проваливается. Меняются земли, умирают дома, исчезают деревни. Остается только память. Просто память людей.

Пока она есть — смерти нет.

velvet____15.jpg

Ведаю, што і я памру, як і ўсе,
што па смерці нічога не будзе трэба.
Тым мацней люблю ўвесь шырокі свет
і гэта — пярэстае збольшага — неба.

Перачуць усю боль і ўсю слодыч жыцця,
акунуцца ў прадонне жыцця з галавою.
Пераслухаць, як хвалі ў вятрах шалясцяць, —
гэта шчасце! Хай скажуць — малое…

Перайначыць, спыніць, можа, сілы няма,
а плысці супроць плыні магчыма.
На шляху калі хто і залом заламаў, —
падарожжа не зменіць, не спыніць.

Церушыцеся, шаты, лісцём залатым,
вы красою праменілі гордай.
Чаравалі мяне (мо затым, не затым?)
ціхіх шэптаў акорды, акорды…

Фото: Алина Орлова

Заметили ошибку? Выделите текст с ошибкой и нажмите Ctrl+Enter. Благодарим за помощь!
VELVET: Анна Северинец

Комментарии

Всего комментариев (10) Последнее сообщение
Aisha аватар

Спасибо, Аня. С интересом читаю и слежу заинформацией

Тося аватар

Спасибо. Чудесная статья.

Мюс аватар

"...рождались в ней красивые дети, и один из них — будущий поэт, а второй — тот, кто предаст этого поэта..."

Это как? (Прошу прощения, если что-то пропустила...)

Анна Северинец аватар

Младший брат Дубовки, Язэп, был одним из главных свидетелей по делу Владимира, да и до суда яростно нападал на него в прессе. Для Дубовки это была серьёзная личная драма, к тому же в 1937 Язэпа расстреляли на Бутовском полигоне, предательство не помогло спасти свою жизнь, и Дубовка по-братски жалел его.

Мюс аватар

Да, неизвестно что страшнее: лагеря или такое вот поведение брата...

zoloto аватар

Ой, Аня, Вы так писать стали как-то. Каждый раз плачу. 

Малечка аватар

с такой любовью написано 

domik аватар

Очень, очень интересно, и с таким чувством написано... Чувствуется, что Дубовка Вам как родной...

irisina аватар

Прочитала на одном дыхании... спасибо!

raisa saroka аватар

Вялікі дзякуй і пажаданні творчых поспехаў ад настаўнікаў Юнькаўскай школы! 

#
Система Orphus