Я умру. Я точно умру. Этот грипп, так неожиданно.

 

Сначала позвонил знакомый священник – похоронил девочку от пневмонии. Потом и муж мой начал собирать ежедневно свой скорбный урожай. Так много?

 

Испуганный разум уже не делал разбора между причинами смерти, и гоголевская «харя» лезла в окна, голдинговский Повелитель мух назначал меня следующей жертвой!

 

 

 Могу поклясться, я видела батлеечную даму с косой, она так и норовила зайти ко мне на чай! А я пыталась её спугнуть бессильной табличкой на входной двери для бесчисленных посетителей: «Мойте руки!».

 

Я раскладывала везде чеснок, делала детям чесночные ожерелья, застудила квартиру проветриваниями, достала всех постоянным промыванием носа.

 

Я делала все – ведь я так боялась смерти!

 

Я не выходила на улицу, дети сидели три недели под домашним арестом (сейчас вприпрыжку разбегаются по садам и школам).

 

И если бы только я. Знакомые, как с поля боя, передавали сводки погибших, делились все новыми средствами борьбы с врагом.

 

 

Невозможно постоянно натягивать тетиву, порвется: из институтского курса культурологи я помнила, что за этим должно было наступить дикое расслабление в виде разгула преступности, пьянок-гулянок – ведь завтра все умрём.

 

А тут ещё и кризис, прогнозы всемирного голода, смерти трети населения.

 

И вот тут из моей сердцевины стало вылезать такое, чего я никогда не ожидала.

 

 «Как это я умру, посмотри, вот он, она – гораздо меня хуже, пусть они умрут».

 

 Или «так что это, моих детей будут воспитывать другие люди? да никогда в жизни»!

 

 «Как это мой муж станет свободным – не позволю»!

 

 

Боже, вот как прожила жизнь бездарно, так же и умираю?

 

Не могу красиво, не могу на широкую ногу, чтоб в любви и щедрости без этого дрожания, ревности, обиды?

 

Что, не могу раздать хоть сто долларов нищим, не могу прощать обиды, не могу договориться с родными по-людски?

 

 

Д а и это не важно уже. Страшно оставаться вот так неожиданно в одиночку. У всех дела, суета, а мне уже ничего не нужно.

 

 Непривычно. Не надо бежать, торопиться, роить в голове планы. Уже черту подводить.

 

 Поблагодарить за то, что успела, попросить прощения за то, что поленилась сделать, проспала. Передать дела, возложить на Творца попечение о близких маленьких и стареньких, и о самом сокровенном hunny.

 

Поисповедоваться и причаститься. Просветлиться. Умилиться… и прожить еще лет эдак сорок-пятьдесят. Наполнено, ярко, воплощая все задумки, рождая всех детей.

 

 

И встретить смерть благодарной, радостной, «исполненной днями», так, как в моем любимом бунинском:

 

И цветы, и шмели, и трава, и колосья, 
И лазурь, и полуденный зной… 
Срок настанет – Господь сына блудного спросит: 
«Был ли счастлив ты в жизни земной?» 
И забуду я все – вспомню только вот эти 
Полевые пути меж колосьев и трав - 
И от сладостных слез не успею ответить, 
К милосердным Коленам припав.